Брак и развод в России XIX века

История — как школьная, так и «ученая» — вопросов семьи и брака не жалует. Ими по традиции занимается литература. В связи с этим кажется важным познакомить наших читателей с мнением профессионального историка.
Научный сотрудник Центра истории религии и Церкви Института российской истории РАН, кандидат исторических наук Елена Владимировна Белякова любезно предоставила в наше распоряжение главы из своей книги «Церковная дисциплина и каноническое право», которая в настоящее время готовится к публикации.
Картина, воссозданная известным исследователем на основании архивных документов и публицистики тех лет, позволит нам еще раз вглядеться в облик России XIX в., той самой, «которую мы потеряли».
Думается, что учителя истории и — вместе с ними — школьники смогут сами решить, насколько им следует горевать по этому поводу, а также сравнить законотворческую деятельность в уже позапрошлом и прошлом веках.
Наши представления о жизни российского общества в пореформенный период вряд ли будут полными, если мы не сможем увидеть повседневность, на фоне которой действовали полководцы и государственные мужи, и не войдем в круг проблем, волновавших обычных людей того времени.

Проблема семьи и брака становится в середине XIX в. особенно актуальной для русского общества. Не случайно именно коллизии, с ней связанные, попадают в поле зрения большинства писателей того времени.

Достаточно вспомнить «Анну Каренину» Льва Толстого, где сюжет о супружеской неверности при затруднительности развода определяет трагизм описываемой ситуации и завершается гибелью главной героини.

В то же время автор показывает нам и другой, менее эффектный, но, думается, более типичный кризис, который развивается в семье Облонских, где Долли смиряется с изменами мужа и рожает от него детей: одного за другим.

Обе героини — Анна, оставившая мужа, и Долли, всячески охраняющая существование семьи, — представляют собой, говоря словами современного демографа, два типа брачности: так называемый «европейский» и «традиционный».

Для такой оценки в тексте романа есть и другие основания. Долли, хотя и принадлежит к дворянскому обществу, ведет себя так же, как и традиционная русская женщина-крестьянка, постоянно рожающая и воспитывающая многочисленное потомство, в то время как Анна, подобно другим «дамам света», искусственно ограничивает количество детей.

Именно в разговоре с Анной, выясняя, почему у той больше не будет детей, Долли делает «открытие», которое Толстой не решается даже прописать, предоставляя искушенному читателю догадываться об этом:

«Открытие это, вдруг объяснившее для нее все те непонятные для нее прежде семьи, в которых было по одному и по два ребенка, вызвали в ней столько мыслей, соображений и противоречивых чувств, что она ничего не умела сказать и только широко раскрытыми глазами удивления смотрела на Анну. Это было то самое, о чем она мечтала дорогой, но теперь, узнав, что это возможно, она ужаснулась».

Разговор мог идти о предупреждении беременности или, если выражаться языком науки, о «контрацепции» (от новолатинского слова «contraceptio», означающего буквально «противозачатие»), хотя «ужас» Облонской, описанный Л.Н.Толстым, следует, скорее отнести на счет абортов. Христианские представления о браке в XIX в., да и позднее, с искусственным прерыванием беременности ничего общего не имели. Точно так же — как грех — воспринимался отказ от исполнения своих супружеских обязанностей.

Два типа брачности различаются не только отношением к сексуальной жизни в семье, и стоит рассмотреть их более подробно, чтобы составить себе представление о сложности проблемы, вставшей перед русским обществом и православной Церковью.

Для основной части населения России характерна была семья традиционная. Именно этот тип наблюдается здесь в течение столетий вплоть до начала «промышленного переворота».

— очень высокий уровень рождаемости (в конце ХIХ в. на тысячу человек православного населения европейских губерний зафиксировано почти 50 рождений, в то время как в развитых странах Европы — от 22 до 36);
— низкая продолжительность жизни (для мужчин в среднем 38 лет, для женщин — 40);
— высокая смертность (34 случая на тысячу против 18—22 в Европе);
— раннее вступление в брак (средний возраст женихов в деревне колебался в пределах 18—20, невест — 16—18 лет);
— решающая роль воли старших (отца, реже матери, других родственников, опекунов) при выборе партнера.

Вследствие этих факторов, а равно и материальной несамостоятельности большинства новобрачных, молодые не образовывали новую семью, а входили в состав «большой», которую составляли три или даже четыре поколения. Такой брак скреплялся не чувствами и взаимными симпатиями, но традицией, укладом.

Почти всё население, достигшее брачного возраста, вступало в брак. Людей, в браке не состоящих, было 4% мужчин и 5% женщин (для Франции эти цифры соответственно 12 и 11).

Традиционный тип семьи, который часто называют патриархальным, был наиболее распространен в России, и именно для него начинают наблюдаться кризисные явления, не ускользнувшие от внимания современников.

К.П.Победоносцев — обер-прокурор Синода — отмечал, что данный уклад: «начинает … переживать себя, патриархальные начала его уже не в силах устоять против начала личности, повсюду заявляющей свои требования, свое желание освободиться из среды семейного общения, которая уже становится для нее тесною».

К концу века становится очевидно, что раздел больших семей принял массовый характер, о чем сообщают исследователи вопроса. П.М.Богаевский писал в 1889 г.:

«С каждым годом растет стремление крестьян веками выработанную форму общежития, большую семью заменить новой, которая дает и больший простор инициативе отдельного лица, и возможность самостоятельного, независимого существования, растет стремление заменить большую семью малой».

Либеральные тенденции в социальном развитии России XIX в., стремительный рост городского населения за счет сельского, материальное расслоение населения пореформенной деревни влияли и на ситуацию в патриархальной семье. Связанный с этими новациями уход мужского населения на заработки («отходничество») всё чаще приводил к ее разрушению.

Незамужние женщины и неженатые мужчины перестают быть исключением, но начинают составлять качественно новый элемент российского общества.

Русская литература и мемуары современников дают множество примеров женщин, отказывающихся от брака. В рассказе А.П.Чехова «Невеста» создан образ девушки, которая предпочла уже почти готовому замужеству обучение на курсах в Петербурге. Такая ситуация явно не могла сложиться в первой половине XIX в., когда женское образование находилось еще в зачаточном состоянии.

В связи с развитием отходничества меняется и само место женщин в деревне. Происходит рост их юридической и материальной независимости, приводящий к тому, что современники называли «бабьим бунтом».

Д.И.Жданков, описывая положение женщины на севере Европейской России, отмечал (1890): «Привыкшая обходиться одна, без мужской власти и помощи, солигаличанка вовсе не похожа на забитую крестьянку земледельческой полосы: она независима и самостоятельна, хозяйка в доме не только без мужа, но и при нем».

Длительное пребывание мужчин в городе, на заработках часто приводило к распаду семьи. Настоящей катастрофой для деревни были бедность и пьянство, которое зачастую сопровождалось со стороны мужа издевательством над женой и детьми.

В дальнейшем негативные тенденции были многократно усилены во время первой мировой войны, когда мужчины оказались оторваны от дома и резко возросло число вдов. Деревня оказалась на краю катастрофы, в том числе и демографической. В 1917 г. в России заключено было 65% браков от числа, зафиксированного для 1913 г.

Впрочем, вернемся в город, где демографические процессы приняли новый по сравнению с деревней характер. Здесь распространялся тип малой семьи, включавшей родителей и детей (два поколения), наблюдалось существенное снижение рождаемости. Если в среднем по России количество детей в семье считается в 5—7 человек, то в рабочих семьях Петербурга было лишь 1—2 ребенка.

В городе менялся и характер брачности. Здесь возрастало число людей, не состоявших в браке вообще.

Перепись 1897 г. показывает для городского взрослого населения ситуацию еще недавно совершенно фантастичную: холостые мужчины и незамужние женщины преобладают над состоящими в браке. На 1000 мужчин приходится 582 холостых и на 1000 женщин — 560 незамужних. Становится актуальным вопрос о причинах такого резкого — свыше 10 тысяч каждый год — снижения числа законных браков (именно они учитывались при переписи).

О них писал И.Преображенский, автор одного из первых серьезных церковно-статистических исследований:

«По крайнему нашему мнению, если в так называемом интеллигентном классе нашего общества и можно иногда встречать примеры теоретического, вместе и практического отрицания церковных браков, то в народе русском подобные примеры можно встретить лишь у известных отщепенцев от Церкви.

Едва ли мы погрешим, если скажем, что первою и главнейшею причиною постепенного сокращения числа законных браков служит быстрое развитие городской жизни в ущерб деревенской.

Заметим лишь одно, что если на вопрос о причине невступления в церковный брак отвечают: “Чтобы не разводить нищих”, то этот ответ в устах громадного большинства городских, особенно столичных жителей, имеет свой горький смысл».

Далее исследователь указал на резкие различия между положением в стране и в столицах: если в целом по России один брак приходился на 100 человек населения, то для Санкт-Петербурга такой показатель равнялся уже 156 (на один законный брак).

Город менял не только формы человеческих взаимоотношений, но и традиционные представления о роли полов.

Так, например, в целом преступниками являются еще почти исключительно мужчины (на 100 человек осужденных только 9 женщин).

В городе же этот процент уже составляет 34 среди осужденных общим судом (тяжелые правонарушения) и 66 — среди лиц, наказанных мировыми судьями (менее значительные случаи). Как прокомментировал юрист (1884): «…неблагоприятное влияние городской жизни с особенною силою выступает в женской преступности. Наибольшая доля преступлений падает на поденщиков, чернорабочих, личную прислугу».

Типичная ситуация Катюши Масловой из «Воскресения» Л.Н.Толстого могла сложиться лишь в городской среде.

Имело место и изменение в сознании, обозначаемое как «революция чувств»: вместо брака, который устраивали родители, распространяется брак по взаимной привязанности («брак по любви»), причем старая и новая формы резко противопоставляются.

Писатели второй половины XIX в. воспевают взаимные чувства людей, ранее считавшиеся преступными и формально таковыми остающиеся. В традиционной семье в основе брака лежали материальные, экономические мотивы, карьерные соображения («выгодная партия»); «пробуждение чувств» приводило здесь к супружеским изменам, которые хорошо известны по литературе и отнюдь не учитываются статистикой.

Современники рубежа XIX и XX вв. откровенно говорят о захлестнувшем русскую жизнь разврате. Супружеским изменам начинают посвящать специальные научные работы. Автор одной из них, Л.А.Золотарев, указывает (1895):

«В настоящее время можно наблюдать тот факт, что одни только женщины и притом не особенно многие, во всей строгости соблюдают законы брачной жизни; что же касается мужчин, то они поголовно нарушают брачные законы и обеты, пользуясь для этого большей свободой, нежели их рабыни-жены…

“Наука страсти нежной” так укоренилась в сознании, что на верную своему мужу жену смотрят, как на отставшую от века».

Не обошли эти процессы и деревню. Наблюдатели отмечали здесь рост незаконных сожительств, который резонно относили во многом на счет отходничества. Следствием отходничества явилось и распространение в сельской местности сифилиса, о чем с тревогой заговорили российские медики.

Причины описанных явлений коренились в экономической, социальной и духовной сферах, но общее положение осложнялось и юридическим статусом семьи, который не предполагал — кроме случаев исключительных — возможности расторжения брака.

Число разводов неуклонно росло, но по сравнению с общей численностью браков оставалось смехотворным. В стране с многомиллионным населением оно составляло: в 1840 г. — 198, в 1880 г. — 920, в 1890 г. — 942.

Жесткие ограничения, «охранявшие» семью, одновременно не допускали заключения многих новых, возможно более счастливых, браков. С низкой численностью разводов прямо связано увеличение количества незаконнорожденных детей (таковыми считались те, чьи родители не вступили в церковный брак).

В Санкт-Петербурге в 1867 г. было зафиксировано 19342 рождений, в том числе — 4305 «незаконных» (22%); а в 1889 г. на 28640 новорожденных считалось уже 7907 «бастардов».

Получается, что в северной столице почти каждый третий ребенок (28%) появлялся на свет вне брака.

Связь между жесткостью семейного законодательства и количеством родившихся «вне закона» хорошо понимали и современники, способные сравнить Россию с другими европейскими странами. Так, после принятого в Англии (1857) более либерального закона о разводах, доля внебрачных детей на тысячу новорожденных уменьшилась на 20% (65 и 50 рождений).

Европейская брачность вторгалась в русскую жизнь: экономическая независимость семьи нового типа достигалась за счет увеличения возраста женихов, что часто приводило к сокращению численности детей в семье.

То же стремление к экономической независимости наравне с общественной дискриминацией внебрачных детей вело к распространению нехарактерной для традиционной семьи практики абортов.

На первом месте по числу абортов стоит Харьков, где число абортов к числу рождений составляет 22,4% (в Петербурге — 20%.).

Распад семей, внебрачная рождаемость, сожительство «во грехе», проституция, аборты, все эти явления относились к сфере, регулируемой не только государством, но и Церковью. И, поскольку ни с православием, ни с традиционной семьей, ни с общественной моралью они не совмещались, Церкви и обществу предстояло их осмыслить, чтобы разработать и принять какие-то меры.

Именно Церковь определяла юридический порядок создания семьи, фиксировала состояние в браке и деторождение, во многом определяла общественное мнение и влияла на состояние народной нравственности. Она же должна была определить свое отношение к поднятым в обществе проблемам.

А заговорили о них в полный голос отнюдь не несчастные жены или блудливые мужья, но мировые судьи. Как известно, эту должность занимали по избранию люди, пользовавшиеся несомненным авторитетом в обществе, которые видели в допущении развода средство предотвратить бытовые преступления.

Мы уже упомянули о пьянстве в деревне. Как правило, оно сопровождалось и насилием над членами семьи, от которого страдали в первую очередь именно женщины. В новых условиях существования муж продолжал реализовывать свою патриархальную роль главы, уклоняясь от исполнения традиционных обязанностей. Вспомним Кондрата в рассказе А.П.Чехова «Мужики»: он бьет свою жену Марью во время кратковременных «побывок», так как не заинтересован в установлении нормальных семейных отношений (всё равно постоянно ему дома не жить).

И писатель отнюдь не сгущал краски. Приведем подлинный «документ эпохи» — отрывок из письма крестьянки Марьи Васильевны Татариновой, которое представил императору Николаю II митрополит Антоний (Храповицкий):

«Я сама выросла в такой семье [где пил отец — Е.Б.], страшно вспомнить свое несчастное детство, когда являлся отец пьяный, избивал нашу мать и всё, что было в доме, не щадя даже нас малюток, а какую мы несли бедность, питаясь чуть не подаянием, потому что наша мать содержала нас своими трудами, а пьяный отец, доходивший до озверения, отнимал у нас всё побоями, силой и негде было искать защиты; так велось всюду».

Митрополит Антоний представил это письмо императору, потому что в нем, как написал издатель, содержались «верноподданнические чувства и великая благодарность . за прекращение продажи спиртных напитков», просьба закрыть «всякие хмельные производства». Оно служило доказательством благотворности борьбы с пьянством и необходимости ее продолжения, но для нашей темы важна констатация бесправия членов семьи, та безысходность положения русской женщины, когда благоверный супруг начинал избивать ее (трезвый или пьяный — вопрос другого порядка).

Прислушаемся к мнению мирового судьи Я.Лудмера, чья статья получила широкий отклик и ни одного опровержения!

«Многие наблюдатели современной народной жизни констатируют нам факт ожесточения, подчас и просто озверения народной массы.

Ни одно судебное учреждение не может в пределах нашего законодательства оградить женщину от дурного и жестокого обращения с нею.

И только тогда, когда “терпеть нет уже моченьки”, когда уже на ней, как говорится, нет ни одного живого места, она, избитая и изможденная, нередко с вырванной мужем косой в руках, плетется к мировому судье в надежде, что он защитит ее если не формально, то хоть своим авторитетом».

Автор приводит многочисленные примеры из своей практики, когда к нему обращались женщины, чьи мужья зверски их избивали, однако помочь он им не мог. Единственное доступное мировому судье наказание состояло в кратковременном (несколько дней) «арестовании». Вряд ли после отсидки отношение к жене могло полностью измениться: скорее ей следовало опасаться мести «пострадавшего» супруга.

Я.Лудмер приводит характерные слова мужа-сифилитика, избивавшего свою «половину»:

«Иссушу тебя, буду сушить, пока в землю не вколочу, из моей власти не выбьешься».

А что делает мировой судья?

«Я объяснил ей всю безысходность ее положения, в смысле абсолютной невозможности развода».

Я.Лудмер всё же сделал попытку спасти женщину, взяв с мужа подписку оставить жену в покое вплоть до излечения, однако этот документ не имел никакой юридической силы и мог действовать — незаконно — лишь в силу правовой безграмотности истязателя. Любая судебная инстанция должна была не только признать такое обязательство недействительным, но и даже наказать мирового…

«Другими словами, дан был полный простор насильственному и при том сознательному заражению [сифилисом] одного лица другим во имя “святости брака”».

Попытки судьи «примирить супругов», неоднократно имевшие место и в других случаях жалоб на чудовищные издевательства над женами, также имели последствия самые неутешительные:

«. через несколько дней Степанова умерла в больнице, несомненно вследствие беспрерывных побоев в продолжении трех лет своего замужества.

. через неделю я слышал уже, что Иванова вынута из петли, которую она добровольно на себя надела, не вынеся новых варварств своего благоверного. »

Автор отмечает, что однократное избиение жены не может служить поводом для судебного разбирательства:

«Однократное избиение по закону ненаказуемо: в такой потасовке жена должна видеть только увещание . которое она должна принимать “с покорностью и почтением”. А чтобы судья имел право посадить тирана-мужа в кутузку, нужно “постоянное, разновременное и часто повторяемое причинение мужем жене своей побоев, оставляющих на ее теле следы и знаки, и употребление им в дело палки, ремня, кнута и т.п.” (см. кассационное решение 1871 г. № 665). Пока, следовательно, жена не изувечена, она не может надеяться даже на временное удаление от нее мужа».

Такое положение в старой русской деревне, когда избиение жен по-прежнему является нормой (десятский заявлял, что «ежели баба супротивничает . по-ихнему, по-деревенскому, каженный мужик свою бабу должен учить»), но уже не ограничивается ни моралью, ни здравым смыслом, а женщина не может ждать защиты государства (приводится случай, когда женщина, убежавшая от побоев мужа к матери, была возвращена к супругу и посажена в арестантскую), заставляет Я.Лудмера поставить вопрос о разводе:

«Приведенных фактов, не подкрашенных и взятых прямо из жизни, вполне достаточно, чтобы доказать, что ”бабьи стоны” имеют право претендовать на самое серьезное внимание к ним законодательства. Возлагать надежды в деле улучшения положения женщин только на общее смягчение нравов, на распространение образования и благосостояния — немыслимо, ибо пока это смягчение нравов станет непреложным фактом, пройдут еще многие годы, а держать женщину в это время вне закона, оставляя ее в порабощении, было бы и бесчеловечно и несогласно с целями государственного союза. Необходимо прибегнуть к паллиативом — к допущению в подобных случаях развода; необходимость этой меры стала уже достоянием общественного, даже более — общенародного — сознания, и санкционирования ее русская женщина имеет право ожидать от законодателя».

Редакция «Юридического вестника», поместившая цитированную статью «Бабьи стоны», снабдила ее примечанием, где говорилось, что «печатая настоящую статью, богатую фактическим материалом, дополняющим заметку Лудмера, редакция … позволяет себе выразить надежду, что и другие лица, стоящие близко к народу, отзовутся на ее приглашение и сообщат данные, характеризующие современное правовое и бытовое положение русской женщины».

Последствия такой публикации не заставили себя долго ждать, причем, как уже говорилось выше, оппонентов у высказанной точки зрения не нашлось.

На статью Я.Лудмера откликнулся Д.Бобров, имевший пятнадцатилетний опыт работы судебным следователем. Он писал об отсутствии законных возможностей борьбы с жестокостью мужей.

«Я состою с 1870 г. исправляющим должность судебного следователя и первое время своей служебной деятельности употреблял много усилий к тому, чтобы поддержать женщину в борьбе с извергом-мужем. Но что значит усилие подобных мне деятелей против условий жизни! Сама жизнь поставила женщину в зависимое положение, и мать семейства вынуждена переносить самый грубейший деспотизм ради сохранения главного добытчика, хотя бы и изверга-супруга…

Скоро мне пришлось убедиться в бесполезности своих усилий, и я вынужден был сознаться в бесцельном идеализме … жалобы крестьянок на своих мужей почти никогда не доходили до судебного разбирательства: мирились с мужьями даже бабы с выкушенными бровями; были примеры, что наказанные судом мужья не выходили лучше после отбытого наказания, и, следовательно, у баб останется в конце концов прежний муж плюс неизбежный упадок в хозяйстве. Надежда на исправление мужа никогда не оставляет женщину, особенно если муж доставляет семье кое-какие средства к жизни, даже если просто заменяет работника в страдную пору. Как известно, большинство крестьян настолько бедно, что лишение самого ничтожного заработка одного из членов семьи нередко влечет за собой полный упадок домашнего обихода, и вся семья прибегает к прошению милостыни».

В качестве примера Д. Бобров рассказывает о расследовании по делу крестьянки, которая была похоронена как умершая от простуды. Лишь по настоятельным жалобам ее снохи была произведена эксгумация. Тогда обнаружилось, что у умершей была выдрана часть кожного покрова головы, половина косы лежала рядом, крестец в нескольких местах проломлен тяжелым острым предметом, переломаны ребра. Вскрытие показало, что все эти увечья были нанесены в то время, когда жертва болела брюшным тифом.

Страшную картину вряд ли скрашивает заключение автора о том, что «в лучшие условия поставлена крестьянская жена, если она единственная дочь; тогда она смелее идет против тирана-мужа и не боится пропасть из-за негодяя, в особенности, если у нее самой еще нет детей; хотя и тут нужны особенные обстоятельства, ибо родители жены и священник не считают себя вправе вмешиваться в отношения между супругами. Женщина-мать иногда решается на преступление из-за того, чтобы отделаться от разорителя мужа».

Развод 19 век

После долгожданной свадьбы девушку ожидала нежная забота мужа и финансовое благополучие. Или же унижения, побои и нищета — тут уж как карта ляжет. В любом случае, раз опутав себя цепями Гименея, снять их было непросто. До 1857 года процедура развода в Англии была неимоверно сложной и чудовищно дорогой (после 1857 года — просто дорогой и сложной). Состояла она из нескольких этапов. Сначала один из супругов (или оба) обращался в церковный суд с ходатайством о раздельном проживании, которое позволяло жене покинуть дом мужа. Раздельное проживание не было тождественно разводу, так как супруги считались формально женатыми и не могли вступить в повторный брак.

В случае раздельного проживания муж обязывался выплачивать жене ежегодное пособие (около 1/5 годового дохода). На самом же деле в XIX веке тоже хватало «алиментщиков». Среди них оказался и Фредерик Диккенс, брат великого романиста. Следуя примеру Чарльза, который в 1858 году расстался с женой Кэтрин ради актрисы Эллен Тернан, Фредерик тоже подал на раздельное проживание. Выплачивать жене 60 фунтов в год Фредерику Диккенсу вовсе не хотелось — этакая трата! А после того, как в 1862 году он объявил о банкротстве, Анне Диккенс стало еще сложнее вытрясать из него алименты.

В крайне редких случаях брак мог быть аннулирован. Это означало, что как такового брака не было, имела место лишь пародия на брак. Главная причина аннулирования — неспособность мужа исполнить супружеский долг, проще говоря, его импотенция. Пожалуй, самый известный случай аннулированного брака связан с Джоном Рёскином, известным поэтом и литературным критиком Викторианской эпохи. В 1848 году он взял в жены Эффи Грей, но почти за шесть лет брака так и не вступил с ней в половую связь. Согласно полуанекдотическому объяснению, эстета Рёскина, привыкшего взирать на мраморные тела нимф, смутили лобковые волосы жены. По крайней мере, сама она придерживалась мнения, что вызывает у него физическое отвращение. С другой стороны, есть вероятность, что он просто не хотел обзаводиться детьми. Так или иначе, Эффи увлеклась художником Джоном Эвереттом Милле, а после того, как врачи подтвердили ее девственность, добилась аннулирования брака с Рёскином.

Размолвка. Рисунок из журнала «Кэсселлс», 1883

Единственным поводом для развода как такового оставалась измена. Получив разрешение на разъезд, муж подавал иск на любовника жены в суд общего права. В суде муж-рогоносец требовал от любовника финансовую компенсацию за нанесенное оскорбление, что само по себе выглядело двусмысленно: создавалось впечатление, что женская честь стоит несколько сотен, а то и тысяч фунтов. Чтобы доказать адюльтер, требовалось как минимум двое свидетелей (сами супруги, считавшиеся одним целым, не могли давать показания друг против друга). Если супруг не находил свидетелей в достаточном количестве, он запросто мог остаться в дураках, как, например, Герберт Уильямс в 1840-х. Как-то раз мистер Уильямс заметил, что его женушка Джейн перемигивается с их общим другом Генри Эллиотом. Вернувшись с охоты раньше обычного, мистер Уильямс в сопровождении горничной нагрянул в спальню и застал любовников в постели. Тут бы ему и отсудить у друга, теперь уже бывшего, 500 фунтов за адюльтер, но Фемида решила иначе. Ведь других свидетелей, кроме горничной, у прелюбодеяния не было. Вот если бы мистер Уильямс, подумав, захватил с собой еще и садовника или хотя бы кухарку, тогда другой разговор. В разводе ему было отказано.

Если мужу удавалось доказать преступную связь жены, парламент издавал частный акт о расторжении брака. Таким образом, процесс мог затянуться на несколько лет, а судебные издержки исчислялись сотнями фунтов. Неудивительно, что развод был доступен только богатым и знатным, тогда как мужчины из простого народа или бросали своих жен без всякого развода, или вспоминали об оригинальной традиции — продаже жены на рыночной площади (эта процедура, впрочем, не имела юридической силы). Между 1670-м и 1857 годом в Англии было зарегистрировано всего-навсего 325 разводов, только 4 из которых были получены женщинами.

Муж мог развестись с женой в случае ее измены, но женщинам приходилось гораздо труднее. Мужниного адюльтера было недостаточно, требовались отягчающие обстоятельства, такие как многоженство или инцест. Среди четырех счастливиц, добившихся развода, была Луиза Браун. В 1812 году она вышла замуж за Томаса Тертона, а в 1822 году супруги отчалили в Индию, пригласив за компанию сестру Луизы Аделину. Как выяснилось в дороге, Аделина была беременной от Джона. Сексуальные отношения с сестрой жены по английским законам считались инцестом. В 1829 году Луиза вернулась в Англию и получила развод.

Не все джентльмены заглядывались на своих своячениц, зато кулаки в ход пускали многие. Что жене делать в таком случае? Таким вопросом задавалась Энн Доусон, дочь купца, которая в 15 лет очертя голову бросилась в омут брака. Ее супруг-ремесленник вскоре начал пить, оскорблять жену, а потом избивать: он ломал хлыст о ее спину, сталкивал ее с лестницы, плескал в нее горячим кофе, играл в карты и ходил по любовницам, одну из которых заразил сифилисом. Но при отсутствии инцеста и бигамии грехи Джона не тянули на развод. В утешение, лорд Кэмпелл из палаты лордов посоветовал супругам жить вместе, как добрые христиане.

В 1857 году был принят Закон о бракоразводных процессах, который упростил и удешевил процедуру расторжения брака. Для жен была предусмотрена важная уступка: разведенные и покинутые мужьями женщины получили право частично распоряжаться своим имуществом. Отныне женщины могли требовать развод, если измена мужа сопровождалась не только инцестом и бигамией, но также изнасилованием, содомией, жестокостью или оставлением жены более чем на два года.

Что же касается детей, в большинстве случаев их отдавали отцам. В 1839 году, во многом благодаря стараниям Каролины Нортон, многие годы пытавшейся отнять детей у мужа-тирана, был принят Акт об опеке над детьми. Согласно акту, разведенные или раздельно проживающие матери получали право опеки над детьми до семи лет. В то же время женщины, уличенные в измене, после развода лишались доступа к своим малолетним детям. Логика понятна — «распутная» мать никогда не воспитает из детей достойных граждан. Правила, естественно, не распространялись на отцов, которые даже в случае измены сохраняли права на детей. Впрочем, все зависело от тяжести измены, а также от принципиальности присяжных. В середине XIX века некий мистер Хайд пошел по стопам своего литературного однофамильца: опустился, морально разложился и привел в дом любовницу. Учитывая образ жизни Хайда, его 13-летнего сына отдали на воспитание разведенной матери. Не хватало еще, чтобы мальчик каждый день ел овсянку в компании проститутки.

В 1873 году жестокие законы претерпели изменения, и теперь уже судья мог решить, с кем оставить детей — с отцом или с матерью, виновной в адюльтере. Но и тогда решения принимались зачастую в пользу отца, каким бы он ни был. Лишь в 1886 году, с принятием нового акта об опеке, законодатели осудили распутных отцов и начали оставлять детей с родителем, не совершавшим измены. Кроме того, право опеки над детьми получили вдовы: прежде муж в своем завещании мог назначить ребенку любого опекуна, даже совершенно постороннего.

Незавидную участь матерей иллюстрирует история Энни Безант, знаменитой феминистки и политической активистки, боровшейся за независимость Ирландии и женские права. В 19 лет Энни обвенчалась с 26-летним учителем Фрэнком Безантом, как она сама признавалась, «по слабоволию и от страха его обидеть». Но даже дети — мальчик Дигби и девочка Мейбел — не смогли сплотить супругов, чьи интересы медленно, но верно расходились. В 1873 году супруги получили официальное разрешение на разъезд, хотя так никогда и не развелись — до конца жизни Энни была известна как «миссис Безант». По обоюдной договоренности, Дигби остался с отцом, а Мейбел уехала в Лондон с матерью.

В столице Энни Безант познакомилась с радикальными активистами, в том числе с Чарльзом Брэдлоу, впоследствии членом парламента. В 1877 году оба они предстали перед судом по обвинению в непристойном поведении и пропаганде безнравственности. Нет, Энни и Чарльз не бегали по улице нагишом, зато они опубликовали брошюрку «Плоды философии», в которой американский доктор ратовал за доступ к контрацепции. Брошюрка была снабжена иллюстрациями, которые и возмутили общественность. Обоих издателей приговорили к 6 месяцам тюрьмы, но из-за юридических неполадок приговор был отменен. Зато дурная слава жены сыграла на руку Фрэнку Безанту. Воспользовавшись случаем, он подал на Энни в суд с требованием вернуть ему дочь — якобы с такой матерью Мейбел будет парией в обществе и никогда не выйдет замуж! Несмотря на то, что Энни никогда не изменяла мужу, а сам он не гнушался насилия, девочку все равно отдали отцу. Лишь в конце 1880-х уже повзрослевшие дети переехали жить к матери.

Но что делать, если оба родителя производят неблагоприятное впечатление? Тут уж присяжные чесали затылки. В декабре 1864 года очень громко и некрасиво разводились Бланш и Уильям Четуинд. Бланш Четуинд была младше супруга на 24 года и еще не растеряла боевой задор. Список ее претензий впечатлил как присяжных, так и журналистов. В присутствии жены неотесанный Четуинд не стеснялся в выражениях. Он колотил ее ковриком для вытирания ног. Он швырял в нее тарелки с недоеденной едой. Он пинал ее собаку, чего уж точно нельзя простить. Он подговаривал детей плевать в мать и называть ее «шлюхой». По ночам он так часто ходил налево, что Бланш приноровилась сыпать муку у порога его спальни, отслеживая по отпечаткам ног, куда же на этот раз отправился муженек. Иными словами, мистер Четуинд был грязным и гнусным чудовищем. Но ему тоже было о чем рассказать. По его словам, Бланш — о ужас! — курила трубку. И не один, а целых два раза! Она нахваливала «Дон Жуана» Байрона, держала в спальне два французских романа, а в дневнике предавалась эротическим фантазиям о знакомом адвокате (по крайней мере, знакомый адвокат настаивал, что все это были только фантазии). Вдобавок она задолжала модистке 474 фунта и перешла в католицизм. Разве это леди? Клейма негде ставить.

Слушая пылкие обвинения жены и сумбурную отповедь мужа, присяжные только головами качали. Всплыли и другие подробности, к примеру, что Бланш вышла замуж уже беременной и якобы от собственного отца! Опять же по слухам, ее опоила и отдала ему на поругание гувернантка, которая, будучи любовницей упомянутого отца, пыталась таким образом шантажировать свою подопечную! Так все было или нет, но история вырисовывалась на редкость гадкая. Постановив, что Бланш не хватает деликатности, а Уильям так и вовсе превратил свой дом в притон, присяжные развели их под овации всех собравшихся. Четыре месяца спустя обоим родителям было отказано в опеке над сыном и дочерью, забота о которых была поручена брату Уильяма. Из своего годового дохода в 1159 фунтов мистер Четуинд обязывался платить 200 фунтов на содержание детей и еще 250 отсылать бывшей жене.

Разбирательства вроде этого были хлебом для журналистов, которые, — естественно, в пределах разумного — обсуждали их в статьях. Королева Виктория, поджав губы, писала, что статьи о разводах попадаются «настолько скандальные, что газету невозможно доверить юным леди или мальчикам. Ни один из французских романов, от которых детей оберегают заботливые родители, не может с ними соперничать». Тем не менее, особы королевской крови тоже были замешаны в громких бракоразводных процессах. Так, принц Уэльский Альберт Эдуард, он же Берти, доводивший до белого каления своих почтенных родителей, поучаствовал в «Уорикширском скандале».

В 1862 году 32-летний сэр Чарльз Мордаунт, член парламента от Южного Уорикшира, взял в жены 18-летнюю кокетку Харриет Монкрифф. Пока супруг охотился или заседал в парламенте, миледи проводила молодые годы в компании любовников. А что еще делать, раз уж все равно вышла замуж не по любви? Не дома же киснуть. После нескольких выкидышей Харриет удалось забеременеть: не от мужа, который в то время рыбачил среди норвежских фьордов, а от любовника лорда Коула. Но когда другой любовник поведал ей, что Коул болен сифилисом, Харриет встревожилась не на шутку. Тревога быстро переросла в ужас, как только врачи обнаружили у ее новорожденной дочери глазную инфекцию. Возникли опасения, что девочка ослепнет. От пережитого стресса леди Мордаунт тронулась умом: она не только рассказала мужу обо всех своих изменах, но впала в совершенно невменяемое состояние — ходила под себя, грызла угли, кричала и кидалась на окружающих.

Злые языки шептались, что миледи притворяется сумасшедшей по наущению родни. В таком случае она не смогла бы участвовать в бракоразводном процессе, который сразу же затеял сэр Чарльз. Но, в отличие от мистера Рочестера, приютившего горемыку-жену на чердаке, сэр Чарльз решил раз и навсегда отделаться от прелюбодейки. В качестве ее предполагаемых любовников он называл нескольких коллег, а также принца Уэльского. Но на суде принц так твердо сказал «нет», что его ответ всех убедил (а у королевы Виктории в который раз отлегло от сердца). В 1870 году сэр Чарльз не сумел добиться развода, и лишь 5 лет спустя лорд Коул признал себя виновным в адюльтере. После развода Харриет провела остаток дней в психиатрической клинике, впрочем, довольно уютной, а сэр Чарльз, которому уже перевалило за 40, попытал счастье с 16-летней дочкой священника.

Развод 19 век

XIX век: браки и разводы. Три любовника и прилипчивая болезнь жены офицера Таракина

В 1799 году в жизни унтер-офицера Матвея Таракина случились «военные обстоятельства». Пятый артиллерийский батальон, в котором Таракин служил в должности и звании фейерверкера 1-го класса, командировали в Австрию на борьбу с французскими войсками. Багаж с собой в поход брать возбранялось, жен — это оговаривалось особо — также следовало оставить дома.

Брест. Думская площадь (ныне — пл. Свободы) Фото: brestcity.com

Разводы в XIX веке не приветствовались, более того — ограничивались и допускались лишь по строго определенным поводам. Что, впрочем, не мешало семьям распадаться — фактически, а не на бумаге — по тем же причинам, по которым они распадаются и в наше время: из-за измен, лжи, пьянства и тривиального несходства характеров. Об этом свидетельствуют Дела о разводах, хранящиеся в Национальном историческом архиве Беларуси. Мы предлагаем читателям познакомиться с ними в новом проекте «XIX век: браки и разводы».

Все обстоятельства, сопутствующие делу о разводе, имена и фамилии действующих лиц, названия населенных пунктов приводятся без изменений. Образное описание намерений, чувств и мыслей героев является художественной интерпретацией изложенных в документах фактов.

Запрет несказанно огорчал Матвея Ивановича, который старался не расставаться с женой ни в военное, ни в мирное время. Он оставлял свою Лидию лишь однажды, и из-за короткой разлуки едва не потерял ее навсегда. Дело было еще в пору жениховства.

«Зачем вы меня оставили?»

Матвей встретил Лидию в 1796 году в Полоцке в доме ее родителей, влюбился в девушку с первого взгляда и через приличный срок, то есть спустя неделю, попросил ее руки сначала у отца и матери, потом у самой Лидии. При этом Таракин знал, что у девушки уже есть жених, что назначена дата ее свадьбы, однако этот факт его не смущал. Жених Лидии был лицом штатским, а значит, его как бы не существовало. Ведь штатские — это несерьезно.

Получив согласие на брак, Матвей Иванович уверился, что Лидия и ее родные думают так же. Неделю он ходил в дом Лидии в качестве нареченного, был неописуемо счастлив, потом отлучился из Полоцка «по служебной надобности», а, вернувшись, с удивлением узнал, что его Лидия стала невестой третьего по счету мужчины.

«Зачем вы меня оставили? Женщина по своей слабости одна быть не может». Так Лидия объяснила свой поступок Матвею. Тому было что возразить, но он предпочел смолчать, отбил Лидию у очередного жениха, скоренько с ней обвенчался и увез с собой к месту службы в Брест Литовский.

За три года брака супруги все время были вместе. Не расстались бы и впредь, если бы не грозные события в Европе, где набирал силу молодой и дерзкий Наполеон Бонапарт.

Канонир и фейерверкер. Фото: Википедия

Однако приказ не брать в поход жен был строгим, исключений не делалось ни для кого. Артиллеристу Таракину пришлось подчиниться. Он снял для Лидии небольшой домик, поручил заботам жены все свое имущество (экипаж, нагруженный разными вещами — одеждой, предметами быта), оставил ей деньги, которых должно было хватить на 7−8 месяцев безбедной жизни, и отбыл на войну.

«Кроме платья, воры ничего не взяли: раздели спящих, схватили платье и убежали»

На родину 5-й артиллерийский батальон Таракина вернулся уже в новом, 1800 году. Матвей Иванович спешил увидеть Лидию. Он привез для нее подарки, собирался попотчевать супругу историями из военной жизни — теми, что наименее жестоки и кровавы, но жены в Бресте Литовском не обнаружил. Таракин решил, что Лидия уехала в Полоцк к родителям. В самом скором времени он собирался последовать за ней и лишь на пару дней задержался, чтобы побыть на вечеринке, устраиваемой однополчанами по случаю возвращения домой.

На торжественной встрече были как те артиллеристы, что воевали, так и те, что оставались дома в вакантных и запасных ротах. Разговаривали, пили вино, поминали погибших. Вроде бы все, как и прежде, но все же по-иному: наш фейерверкер заметил, что одни знакомые избегают смотреть ему в глаза, другие же, напротив, смотрят с вызовом и усмехаются. Что такое?

Дело прояснил один из сослуживцев. Основательно выпивший, он подсел к Таракину и спросил заплетающимся языком:

— А что, платье вашей благоверной, господин фейерверкер? Отыскали или так и пропало?

— Платье моей Лидии Григорьевны? Что с ним? Была какая-то история?

— Была, — подтвердил сослуживец. — Платье-то с госпожи Таракиной сняли, украли.

— Лидию Григорьевну ограбили? — вскричал Таракин. — Когда? Что еще унесли из моего дома?

— Не из вашего, — «успокоил» Таракина собеседник, — из дома господина Котельникова. И, кроме платья, воры ничего не взяли: раздели спящих, схватили платье и убежали.

1-пудовый короткий крепостной единорог образца 1805 года. Фото: Википедия

Спящий Яков Котельников, спящая в его доме Лидия… Пока Матвей осмысливал услышанное, его пьяный собеседник, сообразив, что сказал лишнее, ретировался. Остаток ночи Таракин потратил на то, чтобы выяснить, что же все-таки произошло в его отсутствие. Потом сложил разрозненные сведения с тем, что сам «знал и понимал о своей Лидии», и получилось следующее.

Как виноградная лоза не может расти без опоры, цепляясь своими усиками за все, что попадается на ее пути, так и Лидия не могла жить без того, чтобы не опереться на сильное плечо. Ее первой «опорой» после отъезда мужа на войну стал Яков Котельников. Тот был фейерверкером 1-го класса, как и Матвей, благодаря чему Лидия могла тешить себя иллюзией, что почти не изменяет мужу — просто нашла ему равноценную замену из другого полка: 3-го артиллерийского.

Оказалось, что поддержанию иллюзии очень помогает алкогольное опьянение. Поэтому во все время связи с Котельниковым Лидия много пила. Пил и Яков, причем пил за счет Лидии (читай: за счет Матвея). Однажды в дом к любовникам забрались воры и сняли с мертвецки пьяной пары одежду. Случай получил огласку, и тайная связь Таракиной и Котельникова стала явной.

Как поступили сослуживцы Матвея Ивановича, узнав, что жена ему изменяет? Самый сильный из них оттеснил Котельникова и сам стал любовником Лидии. Прошел месяц, и этот любовник был вынужден уступить место другому — старшему по званию, давно пленившемуся красотой Лидии. Услыхав о третьем по счету любовнике своей жены, Матвей Таракин, близкий к помешательству от горя и бешенства, прекратил расспросы: все и так было понятно.

Впрочем, один вопрос у него оставался, и он задал его тем сослуживцам, которые не были перед ним виноваты, которые на протяжении ночи честно смотрели ему в глаза — артиллерии поручикам Мансальскому и Кирьянову. Вопрос звучал так: «Где сейчас Лидия Григорьевна?». Оказалось, что неверная жена, узнав о скором возвращении мужа в Брест Литовский, в панике сбежала в Вильню (современный Вильнюс). Матвей поехал за ней.

«Я по молодым летам моим немогши угасить натуральных склонностей…»

Отыскать супругу в Вильне было нетрудно, гораздо труднее было примириться с новыми обстоятельствами, сопутствующими тем, что Таракин уже узнал о своей жене. Во-первых, все любовники предпочитали жить с его, Матвея, женой на его же деньги: от экипажа с имуществом почти ничего осталось. Во-вторых, выяснилось, что Лидия больна «любострастною болезнью, приключающейся от блуда».

Гора Гедимина (слева) и вид на Вильнюс 19 века. Фото: ic.pics.livejournal.com

Более полугода Матвей и Лидия пробыли в Вильне, пытаясь наладить свою семейную жизнь. Вероятно, сделать это было крайне трудно, потому что в один из дней Лидия не выдержала и оставила мужа, уехав в Полоцк к родителям. На этот раз Таракин за женой не поехал.

Прошло 3 года. Теперь Матвей Иванович Таракин был не фейерверкером, а унтер-цейхвартером (начальником арсенала) Виленского Литовского запасного артиллерийского полка. Служба шла хорошо, сердечные раны зажили. Герой нашей истории стал задумываться о новой женитьбе, чтобы «все-таки узнать сладость и справедливость жизни» (его собственное выражение). Однако прежде чем жениться, следовало развестись с Лидией.

Унтер-цейхвартер взял в руки перо и бумагу и написал прошение о разводе на имя отца Иова, архиепископа Минского и Литовского. В прошении он честно изложил историю своего несчастливого брака. Ответ пришел незамедлительно, из него следовало, что по совокупности совершенных Лидией Григорьевной проступков развести супругов Таракиных можно, но где доказательства, что все изложенное в прошении правда? Известно, что нет ничего проще, чем оговорить женщину.

Доказательства у Матвея были. Перед отъездом жены в Полоцк, он попросил ее написать ему что-то вроде объяснительной, которую сам же и продиктовал: «Я, Лидия Таракина, по молодым летам моим немогши угасить натуральных склонностей, влекущих к мужскому полу, вела распутную жизнь…» и так далее. Была у Таракина еще одна бумага, подписанная полковым лекарем Сорокунским: «Жена господина фейерверкера Таракина была лечена мною от прилипчивой любострастной болезни, которая приключается от блудодеяния и только от него». Оба документа были отосланы по назначению.

Полоцк, рисунок Наполеона Орды, XIX век

Но и на этот раз Матвея Таракина не развели с женой. Ответ был таким: заразить Лидию Григорьевну «любострастной болезнью» мог сам муж; что касается «объяснительной», то женщина могла написать ее под давлением. Вот если бы Лидия лично призналась в блуде или же если бы в том признались ее любовники — это было бы доказательством и поводом для скорого развода.

«Но это же непристойно! — отвечал Матвей Иванович архиепископу Минскому и Литовскому. — Как я буду опрашивать любовников моей жены, как я стану выискивать их?! А честь моего мундира, а стыд, каковой мне придется перенести?»

Однако делать было нечего: хочешь развестись — предоставь доказательства. Выбрав меньшее из двух зол, унтер-цейхвартер Таракин решил, что лично признаваться в блуде будет Лидия, а не ее любовники, и поехал за женой в Полоцк. Что там произошло, нам неизвестно. Возможно, встретившись, муж и жена смогли помириться и начать все заново. Может быть, случилось так, что Матвей нашел свою жену на кладбище под могильным камнем и надобность в разводе отпала сама собой. Нельзя исключить, что привезти Лидию в Минск по делу развода нашему унтер-цейхвартеру помешала служба и новые «военные обстоятельства» — ведь действия Наполеона Бонапарта по-прежнему лихорадили Европу. А раз так, то нельзя исключить гибели самого Матвея Таракина.

Как бы там ни было, но дело о разводе супругов Таракиных с отъездом Матвея Ивановича в Полоцк было прекращено.